А я встаю в 5 часов и чувствую, что выспался. Наружи ещё темно, но света всё же достаточно, чтоб наблюдать за луной, звёздами, облаками и приметами погоды. Я предсказываю погоду за несколько часов раньше. Это смотря по тому, какой шум в воздухе, как трещит лёд на озере — сухо и легко, или глубоко и далеко. Я прекрасно слышу приметы, а когда рассветает, к слуховым я присоединяю зрительные и становлюсь более и более знающим.

И вот показывается узенькая полоска света далеко на востоке, звёзды сами себя поглощают, и свет торжествует. Вот начинает кружить над лесом ворон; тогда я предупреждаю мою даму, чтоб она не выходила наружу из юрты, а то будет съедена.

А когда выпадает новый снег, деревья, кусты и камни получают какую-то неземную, чудовищную форму, точно они ночью пришли сюда совсем из другого мира. Сваленная ветром ель с выкорчеванным корнем кажется ведьмой, которая охромела как раз, когда принимала редкостные позы.

Там проскакал заяц, а там следы одинокого оленя. Я выношу мой мешок наружу и вешаю его высоко на дерево. Ведь моя дама всё пожирает. А сам я иду в лес по следам оленя. Животное путешествовало совершенно спокойно, как я вижу, но у него была определённая цель, оно направлялось прямо на восток, навстречу дневному свету. В реке Шель, которая так быстра, что никогда не замерзает, олень напился, разгрёб снег на холме, ища моха, отдохнул немного и пошёл дальше.

И то, что этот олень делал, пожалуй, единственное, что я узнал и пережил за весь день. Но мне кажется, что это уже кое-что. Дни коротки, и к двум часам уже я бреду домой в совершенных сумерках, наступает тихий благодатный вечер.

Тут я начинаю стряпать. В трёх ослепительно белых снежных холмах у меня зарыто множество мяса, а впрочем, у меня есть кое-что и получше: восемь кусков жирного оленьего сыра, да ещё масло и лепёшки.

Пока кипит котелок, я ложусь, смотрю на костер и дремлю. Послеобеденный отдых у меня бывает обыкновенно до обеда.