— Оставим это, моя крошка, но дай мне пожурить тебя.

— Меня, мой возлюбленный господин и повелитель? За что же?

— За то, что при твоей слабости ты идешь пешком, когда могла бы спокойно сидеть на муле.

— Я уже говорил графине, — пробормотал погонщик, — но она меня не слушала.

— Да что же это, Ареги! — с живостью вскричал ньо Сантьяго. — Что это вы говорите?

— Ба! — не смущаясь заявил тот. — Мы здесь в семье, и никакой опасности не подвергаемся. Дайте мне говорить по-своему, ваше сиятельство; не бойтесь измены с моей стороны, я сохраню вашу тайну.

Граф ли был незнакомец или нет, но он протянул погонщику руку.

— Знаю, — сказал он ему.

Подойдя к хижине, донья Долорес улыбнулась.

— О, как счастливы мы будем здесь! — радостно вскричала она.

— Если только наши гонители не отыщут нас и тут, — грустно возразил муж.

— Как же это возможно? Разве ты не умер для всех, без сомнения умер? И я разве не бежала во Францию и не постриглась там в монастыре в отдаленной провинции?

— Правда, — согласился он, — теперь, когда мы навек отторгнуты от общества, будем жить друг для друга и все счастье искать в нашей любви.

— Этого достаточно, чтобы жизнь показалась нам раем, мой возлюбленный.

На другой день ньо Сантьяго уехал в Толедо с погонщиком мулов.

Там они расстались, чтобы, быть может, никогда больше не видеться. Ареги возвращался в Бискайю.

Со слезами на глазах пожали они друг другу руки в последний раз.

Хотя долина, где поселился ньо Сантьяго, никому по настоящему не принадлежала, он решился, во избежание всяких придирок и притеснений со стороны местных властей соседнего города, отнять у них возможность тревожить его в уединении.

Он обратился к толедскому нотариусу и поручил ему начать переговоры с городским советом относительно покупки долины.