Таков был один из вопросов. Но и остальные звучали едва ли не столь же рискованно. На протяжении какого-то времени мы исследовали наполовину комический, но оттого ничуть не менее деликатный слух о монорхидизме. Действительно ли наш фюрер принадлежал к тем несчастным и, как правило, гиперактивным людям, у которых имеется только одно яичко? Само собой, не остался без внимания тот факт, что, позируя перед фотокамерой, Гитлер прикрывал рукой пах классическим жестом страдающего монорхидизмом человека, движимый вполне объяснимым стремлением защитить единственное яичко. Но одно дело подметить такую психическую уязвимость, и совершенно другое — ее верифицировать. Конечно, легко было бы дознаться до правды, допросив тех немногих женщин, которые имели интимные контакты с фюрером, и при этом на тот момент (в 1938 году) оставались в живых, но как в этом случае было бы избежать крайне нежелательной для нас огласки? А что, если до самого Гитлера дошел бы слух о том, что несколько офицеров СС лезут, фигурально выражаясь, грязными лапами ему в мошонку? В результате нам пришлось полностью отказаться от этой линии наших расследований. Как отчеканил в приказном тоне Гиммлер, «если выяснится, что наш обожаемый фюрер является инцестуарийцем первой степени, то вопрос о монорхидизме выпадет из повестки дня. В конце концов, монорхидизм — типичный побочный продукт одноюродного инцеста».

Поставленная задача была ясна. Нам предстояло удостоверить наилучшее объяснение легендарной воли фюрера — присутствие в его происхождении драмы крови.

Хуже того, надо было исследовать заранее отвратительную нам возможность того, что дед Адольфа Гитлера по отцовской линии мог оказаться евреем. Такой поворот событий не только полностью похоронил бы теорию Гиммлера, но заставил бы и нас самих замести следы во избежание грандиозного скандала. Беспокойство отчасти базировалось на слухе, принявшемся циркулировать в нашей среде восемь лет назад, в 1930 году, когда на стол Гитлеру легло некое письмо.