В жизни у него были только две женщины, Мария Анна как раз и стала второй, и показалась она ему вовсе не деревенской девкой, разок вильнувшей голой жопой на сене, а разве что не Мадонной, залитой лучами солнца, вроде той, что красуется на матовом оконном стекле католической церкви в Шпитале. Само это сравнение только усугубило для него сознание собственной греховности. Он совершил святотатство и все же никак не мог избавиться от наваждения, вновь и вновь представляя себе лицо Марии Анны в церковном окне. Само по себе это побудило его захаживать в церковь не слишком часто, а когда он все же появлялся там и шел на исповедь, то подменял реальный грех другими, как ему представлялось, не в пример более тяжкими. Однажды он даже признался духовнику в том, будто оприходовал тягловую лошадь, чего, разумеется, не только не делал, но и в мыслях не держал, потому что не с человеческими причиндалами же к ней подступаться, и священник спросил в ответ, часто ли он грешил подобным образом.

— Лишь один раз, святой отец.

— И когда это было?

— Давно. Уже и не вспомнить. Несколько месяцев назад.

— И как тебе теперь с ней работается? Не возникали ли у тебя подобные позывы вновь?

— Нет, ни разу. Мне страшно стыдно.

Священник был в годах и неплохо разбирался в крестьянских душах. Он догадывался, что Непомук лжет. Тем не менее он предпочел не допытываться до истины, потому что скотоложство, столь же смертный грех, как прелюбодеяние или инцест, было на его взгляд куда менее опасным по своим последствиям. В конце концов, оно не грозило появлением на свет незаконного потомства. Поэтому он и решил придерживаться событийной канвы, предложенной его духовным сыном.

— Ты обесчестил себя в глазах Господа, — сказал он Непомуку. — Твой смертный грех называется похотью. И над ни в чем не повинным животным ты надругался. Поэтому я налагаю на тебя двойную епитимью: ты должен пятьсот раз прочитать «Отче наш» и еще пятьсот — «Богородица, Дева, радуйся».