По-моему, Гий вовсе не собирался прыгать в огонь, то была чистейшая случайность, но он, наверно, так растерялся, что сразу перестал различать окружающее и соображать, что происходит. Мгновенно задымилось его импровизированное облачение лесного духа, да и каменный пол, раскаленный костром, жег, как огромная сковорода, и несчастный старик завертелся и запрыгал с таким безумием, словно в нем действительно бушевала атомная энергия.

А потом он, должно быть, окончательно потерял рассудок: когда, привлеченные криками зрителей, из дому выскочили пировавшие там участники праздника и члены молодежной организации, входившие в состав добровольной пожарной команды, хотели прыгнуть в подвал и вытащить старика – скорее из чувства пьяного героизма, а не по велению долга – и все уже думали, что отшельник Гий спасен, он вдруг стал отгонять заостренной бамбуковой палкой своих спасителей. Его нелепый наряд уже тлел и дымился, по сухим ветвям пробегали крохотные желтые язычки пламени, перебираясь все выше и выше, а безумный старик продолжал подпрыгивать и неистово размахивать своей пикой. В тот момент, когда огонь и дым совсем было поглотили отшельника Гия, в пламени вдруг мелькнули его старая форменная фуражка почтальона, желтая борода и лицо, древнее, высохшее, но сиявшее ослепительным багровым блеском. Что придало этому лицу такое сияние? Очевидно, все вместе взятое – и жар пламени, и внутренний огонь, паливший старого безумца, и сакэ, украденное и выпитое им незадолго до этого. Во всяком случае, крайнее возбуждение не покидало отшельника Гия до самой последней минуты: он продолжал громко выкрикивать слова своей проповеди, превратившейся, очевидно, в навязчивую идею, и размахивать страшной, заостренной, уже обуглившейся палкой. Все мы, застыв от изумления и ужаса, смотрели на его багровый, непомерно большой на маленьком багровом лице рот и слушали одни и те же бесконечно повторяемые слова: