- Поеду, мама… - мягко, но твердо сказал Ярослав, и ясная улыбка осветила его смуглое от южного загара лицо. - Я не надолго, а спешу потому, что грибы скоро отойдут, к тому ж охота в разгаре. Постреляю немного.

- Да что ж ты, сынок, такое говоришь! Не настрелялся на границе?.. А грибы и под Москвой можно собирать. Бери лукошко, садись в электричку и поезжай километров за пятьдесят. Везут люди, сама видела, и белые и подосиновики.

Ярослав молча и все с той же тихой улыбкой покачал головой, а отец сказал, чтоб прекратить ненужные уговоры:

- Ладно, мать, не надо, пускай съездит. Это полезно. Отдохнет малость и вернется. Никуда не денется.

На том и порешили.

Снег падал хлопьями лебяжьего пуха на деревья, еще не успевшие сбросить листву, на густо-зеленые поляны, на темные шатры елок - девственно-белый, ранний снег. От его первозданной белизны листья ирги и жимолости алели яркими кровяными пятнами, трава на поляне становилась изумрудно-свежей, вершины елей - черными, а жухлая листва дубов обретала какие-то мягкие, почти акварельные тона и уже не казалась жестяно-ржавой и неприятной для глаза. Всего за несколько минут снег создал совсем новую, неожиданную по сочетанию цветов картину, резко контрастную, без полутоновых переходов, в которой больше всего поражало вызывающее неестественное соседство ослепительно-белого и зеленого,, и Ярослав Серегин пожалел, что не взял с собой этюдник. Написать это было бы здорово - снег и листва на деревьях, начало зимы. Он даже подумал, что впервые в своей двадцатидвухлетней жизни видит вот такое явление: еще не осыпались листья, а уже выпал снег, застал деревья врасплох, и они как будто растерялись, изумленно смотрели на несметные стаи крупных белых хлопьев.