Ирина давно хотела завести какое-нибудь живое существо, чтобы было о ком заботиться, с кем гулять, коротать вечера и делиться мечтами, которые не всегда выскажешь даже самой близкой подруге. Ирина любила всех животных, но особенно собак. Щенка она назвала Фейри — вычитала в книге, что Фейри — по-английски «волшебница», и решила, что лучшего имени для собаки не найти, ведь неизлечимо больным людям только и остается надеяться на волшебство, и Ирина с тайной надеждой думала, что собака своей любовью и преданностью не только скрасит ее изломанную жизнь, но и — кто знает — может, каким-то образом вылечит.

Фейри выросла в красивую, лохматую, ласковую собаку, ее полюбил даже муж Доры, который когда Фейри была щенком, часто высказывал недовольство. А Дора так просто души не чаяла в Фейри, называла ее «наша любимица»; когда Ирина была на работе, выгуливала собаку, отгоняла от нее мальчишек, а соседкам доверительно сообщала, что «Фейри умнее некоторых людей».

— Вообще-то я сглупила, что купила Фейри, — как-то пожаловалась Ирина Гале. — Представляешь, мы гуляем, она красавица, а я — Баба Яга с клюкой, я ее оттеняю в лучшую сторону, а надо наоборот. Знаешь, в Америке некоторые некрасивые женщины гуляют с еще более некрасивыми, чтобы на их фоне выглядеть получше.

— Мы с Рэськой одинаковые, — хмыкнула Галя.

— Фейри горластая, часто лает, — продолжала Ирина, — но это она так разговаривает. Она очень общительная.

— Так, может, она найдет нам поклонников? Познакомится с ними и приведет. Лучше вечером в кафе, когда погасят свет для танцев, чтобы нас толком не разглядели. Наше время только в темноте.

— Вот еще! — поджала губы Ирина. — Пусть нас видят такими, какие мы есть. Я теперь, когда гуляю, не сажусь на лавки и не прячусь. Пусть уж лучше сразу все будет видно.

Они сидели у Ирины, пили чай с ликером и, как обычно, говорили о том, что их волновало больше всего. Когда Галя ушла, Ирина заговорила с Фейри — с этой подружкой она была еще более откровенной.