На ней было бархатное платье для верховой езды цвета сапфира, с элегантной золотой шнуровкой поперек корсажа и глубоким квадратным вырезом, украшенное на шее накрахмаленной лентой тонкого полотна, которое во Франции в те времена уже вытесняло из употребления более сложные в изготовлении рюши, и касторовая шляпа с высокой тульей, повязанная золотисто-голубым шарфом и надетая поверх полотняного капора.

Опираясь локтем о резное украшение камина, она продолжала неторопливо снимать перчатки.

Сенешал пристально смотрел на нее, тщетно пытаясь скрыть, что любуется, а его пальцы в это время — пухлые, вялые обрубки — нервно теребили бороду.

— Если бы вы только знали, маркиза, с какой радостью, с каким…

— Я попробую это себе представить в другой раз, — оборвала она его с грубым высокомерием, характерным для нее. — А сейчас мне не до таких пустяков. Грядет неприятность, дружище, серьезная неприятность.

Брови сенешала поползли вверх. Зрачки расширились.

— Неприятность, — повторил он. И его рот, открывшись, чтобы дать выход этому единственному слову, так и не закрылся.

Маркиза, изобразив на лице странную гримасу, стала снова натягивать только что снятую перчатку.

— По выражению вашего лица я могу судить, насколько хорошо вы поняли меня, — усмехнулась она. — Неприятности касаются мадемуазель де Ла Воврэ.

— Неприятности исходят из Парижа, от членов королевского двора? — голос сенешала упал.

Она кивнула.

— Вы сегодня проявляете просто-таки чудеса интуиции, де Трессан.

Он закусил кончик усов, что делал всегда в минуты крайней озабоченности или задумчивости.

— Ах! — наконец воскликнул он, и это прозвучало как выражение мрачного предчувствия. — Рассказывайте дальше…

— Рассказывать нечего. Я вам сообщила суть дела.

— Но в чем именно состоит эта неприятность и кто вам о ней сообщил?

— Друг из Парижа дал мне знать, и его посыльный, к счастью, хорошо справился со своим делом, иначе месье де Гарнаш был бы здесь прежде него и безо всякого предупреждения.