Она засуетилась, ища продолжение.

- В общем, ясно, - сказал толстый парень в первом ряду.

- Дайте выступить человеку, - огрызнулась тощая женщина в комбинезоне, рядом с ним.

Старушка все суетилась, перебирая листки:

- Не будет ждать своего времени... нет, не то... ах, да... выводит в своем герое... опять не то... кажется, вот, нашла: "...в человеке должно быть все прекрасно, лицо и одежда, душа и мысли", как учил великий русский писатель, Антон Павлович Чехов.

- Знаем, - сказал толстый парень.

- Цыц! - прикрикнула женщина в комбинезоне.

- Дальше у меня на другом листе, - заторопилась Марья Михайловна. Сейчас, только найду.

Руки у нее дрожали, листочки рассыпались, часть упала на пол. Писатель подскочил, бросился подбирать.

- Зачем это, зачем? - бормотала Марья Михайловна. - Вы - писатель с мировым именем - и листки с полу... Я сама, сама...

Несколько голов из президиума скрылось под столом. Писатель вынырнул первым. Его большое лицо покраснело от усилий. Он собрал листки вместе и вручил Марье Михайловне. Она уже заулыбалась, закивала:

- Спасибо, не стоит. Я лучше так, без бумажки скажу. Конечно, не на таком уровне, но от души. Самое главное - читала я ваши произведения и плакала. А меня не так уж легко до слез довести. Соседка по квартире оскорбляет - не плачу. Глохну - не плачу. А ваши произведения читаю - и плачу. А помните, как у вас Вадим этот самый с похорон матери домой идет? Не помните? Напрасно! Я вам сейчас прочитаю. У меня здесь выписано... Хорошо, не надо. Просто скажу: плакала. Здесь и еще в девяти местах. У меня закладки заложены, где плакала. И за эти слезы вам, Александр Петрович, большое спасибо и низкий поклон.

Она отступила от микрофона и низко, по-монашечьи поклонилась писателю в пояс. Зашумели аплодисменты. Александр Александрович встал, мешковато вышел из-за стола и поцеловал Марье Михайловне руку.