На сей раз, в августе девяносто восьмого года, зло предстало для многомиллионного населения бывшего Советского Союза в лице гладенького холеного очкарика с брезгливо сложенными бантиком губками, по какой-то дурацкой нелепой прихоти большого хозяина ставшего полгода назад премьер-министром, а теперь благополучно отправленного в отставку... И какая теперь разница, кто виноват в случившемся? Фактом оставалось одно - за несколько августовских дней в кармане населения пошуровали очень основательно, так основательно, как не шуровали с гайдаровской реформы января девяносто второго года. И без того убогий уровень жизни стал еще более убогим. То ли еще будет?!

Очередной грабеж населения, или, как это теперь называлось по-культурному - дефолт, вдохновлял, окрылял и настраивал подельников на оптимистический лад. И впрямь - то, чем занимались они было просто детскими шалостями по сравнению с тем, что творило с загнанным в угол народом криминальное государство. Поясок надо было подтягивать сразу на несколько дырок. Ничего, выживут. Ничего, бывает. Ничего, ладно...

Хлестал в лицо холодный проливной дождь, зловеще завывал яростный северный ветер, но на душе у него было славно. Он стоял на крылечке, глядел своими подслеповатыми глазами в серую мглу и сжимал кулаки в каком-то веселом ожесточении. Все у него хорошо, все нормально, все будет нормально. Потому что он настоящий мужчина, потому что он борец за свою жизнь, за достойную жизнь. А что нужно для достойной жизни? Во-первых - деньги, во-вторых - деньги и в двадцать вторых - тоже деньги. А что еще? Ну, здоровье, разумеется, без него никуда. Но здоровье у него прекрасное, несмотря на солидный возраст, а раз прекрасное, то он о нем и не думает. А дальше - пусть будет, что будет. А сейчас хорошо, сейчас славно. И никакая непогода, никакие дождь и ветер, никакие демократические реформы, всякие там освобождения цен и дефолты не повлияют на его боевое настроение.