Кстати, о музыке. Удивительное наслаждение, а вернее — отклик на мои самые сокровенные переживания, я нашла в музыке. До сих пор я больше всего любила народные песни. Особенно украинские. А недавно у нас проводился концерт приехавшего из Киева пианиста. Он исполнял произведения Рахманинова. Что-то бурное, дикое, цыганское услышала я в его игре. Не верилось самой, что музыка может так захватить и поднять. Мне казалось, что я лечу на русской тройке в какую-то неизвестную снежную даль, где счастье и радость. И хотелось сделать что-то необыкновенное, доброе и сильное, свершить подвиг, пожертвовать жизнью, не знаю… Такое со мною впервые. Будто открылось особое зрение. Даже непонятно, как могла я жить до сих пор, не понимая всей волнующей глубины настоящей музыки. И вот теперь я вознаграждена полностью.

Чем больше я живу на свете, тем больше вижу, как много мне недостаёт. Музыку я воспринимала через события. Но просто музыку… Или я ничего не понимаю, или мне действительно недоставало сильных душевных потрясений. Передо мной открылся новый, необыкновенно увлекательный мир, мир света и чувств. Все последние дни хожу с очарованной душой…»

Марусю вызвали в комитет комсомола. За столом сидел незнакомый военный. Голубые петлицы. Капитан. У неё беспокойно забилось сердце: уж не случилось ли какой беды с Андреем? А она о нём думала так нехорошо…

С тревожным ожиданием глядела она на военного. Он молчал, в свою очередь разглядывая её. У него было несколько странное лицо: крутой, выпуклый лоб и крошечный, детский подбородок, верхние передние зубы выставлялись над нижней губой, это придавало его лицу выражение какой-то виноватости, будто он был виноват в том, что так некрасив. Но его лицо освещали глаза — большие, умные, добрые, несомненно, много повидавшие: они так сияли, что из-за блеска трудно было определить их цвет.

— Садитесь, — пригласил он, улыбаясь, отчего его передние зубы обнажились ещё больше. — Моя фамилия Хрусталёв. Я из штаба округа по делам авиации.