...Я вижу нашу комнату в домике на Покровской горе: тогда она казалась мне огромной, потому что свет керосиновой лампы не в силах был растопить темень в ее углах. Я сижу за столом, и мой подбородок упирается в книгу. Бабушка только что научила меня читать (подозреваю, чтобы я ей не мешал), и я громко читаю, а за столом чинно пьют чай старые женщины. На столе колючий колотый сахар, черный хлеб и бабушкино печенье из ржаной муки, и хотя в стране нэп и лавки ломятся от товаров, у сидящих за столом нет денег на эти товары.
- Ай, какой хороший мальчик! - Худая, коричневая от бесконечных стирок рука ласково гладит меня по голове.- Нет, вы только послушайте, как громко он читает!
- Пусть мадам Мойшес не обижается, но нельзя же каркать в ухо русскому ребенку,- строго говорит рыхлая белесая дама.- Он научится картавить раньше, чем петь свои детские песенки.
- Ай, пани Ковальска, вы стали специалисткой по-русски? Так с вас же он всю жизнь будет говорить "койбаса" и "уошадь". Ну скажите мне, мадам Урлауб, разве я говорю неправду?
- Мадам Алексеева - артистка, она была в Париже и за границей, и она все объяснит,- решает третья гостья.
- Не так важно, как говорить, а важно, что говорить,- вступает бабушка, и все вежливо перестают пить чай.- А люди делятся только на мужчин и женщин, и если ты родился мужчиной, то будь им, а если женщиной, то тем более.
А я громко читаю, еще не ведая, что плыву на плоту и что люди делятся не на русских, поляков, евреев или литовцев, а на тех, на кого можно положиться и на кого положиться нельзя.