Юрий переводит дыхание, сухо шуршит плащом.

- А потом еще хуже стало. Зима... Похоронил я одного дружка, второго, потом и вовсе один остался. Очнулся вот так однажды, прикинул - нехорошо как зверю умирать. Поднялся. На винтовку, как на костыль, опираюсь, в магазине два патрона осталось. И пошел. Увижу, думаю, хоть одного-двух кончу, а потом уж пусть на штыки поднимают, все легче будет... Свалился, должно быть, не помню, а очнулся в тепле, на печке. Нашла меня дочка лесника, матери сказала, а та уж на санках в сторожку доставила. Одним словом - очухался, в себя приходить начал... И тут, понимаешь, конфуз получился... Приглянулся я чем-то этой лесничихе. Я ей по гроб жизни, как говорят, благодарен был, а она все сама испортила. Муж в армии, бабенка она молодая, - ну и явилась однажды ко мно на печку... В одной рубашке. Жмется ко мне, а я от нее. "Дурачок, говорит, воина все спишет". Воина, говорю, может, и спишет, так я сам не спишу...

Преодолевая смущение, Юрий негромко смеется и, словно оправдываясь, объясняет:

- Необстрелянный, понимаешь, был да и все прочее...

В общем, в эту ночь ушел я из сторожки, хоть и слаб еще был. И тут улыбнулось мне мое солдатское счастье.

На десантников наших набрел. Первый раз тогда за всю войну заплакал!.. С ними и выходил. Заговоренный я, что ли, был, - сам не пойму. Из двенадцати нас трое только пробилось, и лейтенанта оставили. Ну, явились, дивизия чужая, ребятам - по Красной Звездочке, меня - в госпиталь. Малость подправили, дантисты мне рот железом набили - с месяц, наверное, после этого жевать не мог. И снова мне тут повезло - других окруженцев сразу на переформирование отправили, проверками всякими донимали, чуть не щупали, кто ты такой, а меня в часть зачислили.