— Что, нравится?

Она тоже догадывается, о чем я спрашиваю. Жеманно пожимает плечами. Пренебрежительно кривит тонкие губы.

— Не люблю ласковых собак.

«Идиотка! Что ты в этом понимаешь, необъезженная лошадка, и под седоком ты дурным побывала, и теперь любые скачки для тебя стали непреодолимым препятствием, — это я про себя так думаю, вслух не говорю, ссориться не охота. — И тощая ты от того, что злая. И злая ты от того, что тощая. И замуж тебя такую сухую никто не берет! Вот ты и завидуешь нашему аппетиту. Ну, и завидуй!»

— А он у меня все жрет, как и я.

— И молоко вы ему даете?

— А кто же молоко не любит!

— Тогда у него должны быть глисты.

Она с сочувствием смотрит на Кира.

— От молока, что ли? — растерянно спрашиваю я.

— А вы не знали этого?

Я смотрю на нее в упор. Непроходимая глупость всегда бесит меня.

— Кто сказал вам это?

— Так у нас в клубе говорят. Эльда! — нервно кричит она. — Эльда! Девочка моя! Пойдем быстрее отсюда!

Мы с Киром оба ошарашены. Он непонимающе смотрит на меня. Солнце бьет ему в глаза, и я вдруг обнаруживаю, что они у него такие же рыжие, как и у Гелии. Но ведь это не по породе! Глаза у рыжего ирландца должны быть черными! Это у рыжей Гелии они могут быть какими угодно.

Боже, как она испортила мне настроение! Если бы черт не принес ее сюда, я, может быть, так и оставался бы в приятном неведении. А теперь переживай — на любой выставке забракуют пса. И молоко теперь надо кипятить. Береженного Бог бережет.

* * *

За этими гневными рассуждениями я не заметил, как мы с Киром вышли на газоны центральной улицы. Могучий лимузин, омерзительно скрипнув тормозами, сбил меня с мысли. Машина остановилась напротив нас, и мы тоже встали, не знаю, зачем и почему. Синхронно распахнулись дверцы, и на асфальт разом выскочили три здоровяка. Один с наганом в кобуре, другой — с протоколом наготове, а третий держал руки в карманах брюк. У всех троих лица сияли, словно они поймали преступника, в поисках которого Интерпол давно сбился с ног. Играя ягодицами, они двинулись на нас.