эти подлецы от оппозиции в той комиссии стараются нажить политический

капитал на моем деле, уверяя, что это позорно? Какой же тут позор? Тут

просто здравый смысл. Я не финансист, но вам не убедить меня, что, если

вы случайно узнали, что какие-то акции пойдут вверх, вам нельзя их

покупать. Не покупать их значило бы искушать судьбу. А они не хотели

ничего понять. Притворялись, будто не понимают. Они приставали и

приставали ко мне, и спрашивали все одно и то же снова и снова, и

писали обо мне мерзкие статьи... Доктор. И вы одолели их всех, потому что не могли усвоить их точку зрения.

Но чего я не могу постичь, это почему вы потом впали в такое

расстройство. Реджиналд. Все были против меня. Я считал эту комиссию кучей дураков и так и

сказал им. Но все оказались на их стороне. Папаша заявил, что я

опозорил имя рода. Братья говорили, что мне надо уйти из моих клубов.

Мать сказала, что все ее надежды женить меня на богатой потерпели крах.

А я не сделал ничего, абсолютно ничего такого, что мои приятели делают

каждый день. Доктор. Ну. короче говоря, дело в том, что чиновник военного министерства не

должен играть на бирже. Реджиналд. Да я и не играл. Я знал наверное. Какая же это игра, если вы

знаете, что акции пойдут вверх. Это дело верное. Доктор. Ну, я могу сказать вам только, что, не будь вы сыном герцога

Данмоутского. вам пришлось бы подать в отставку, и... Реджиналд (срываясь). Ах, перестаньте вы говорить об этом! Оставьте вы меня

в покое! Я не в состоянии выносить все это! Я вовсе не хотел ничего

дурного, когда покупал те акции! Я вовсе не хотел ничего дурного... Доктор. Ш-ш-ш-ш! Ну хорошо, мне не следовало поднимать снова этот вопрос.

Примите-ка валерьянки. (Подносит стакан ко рту Реджиналда.) Вот так.

Теперь вам лучше. Реджиналд (в изнеможении, но уже успокоившись). Почему валерьянка меня