- Да здравствует сенатор Варрон,  сиятельный!  -  раздавалось  со  всех сторон.

Варрон велел пошире раздвинуть  занавески  носилок  и  выпрямился, чтобы его мясистое загорелое лицо, с высоким лбом, крупным орлиным носом и полными губами, было лучше видно толпе. Он упивался всеобщим  поклонением. Он  чувствовал  свое  превосходство  над  новым  представителем   империи. Добиться положения здесь, в Антиохии, - это побольше, чем быть любимцем  в Риме на Палатине. В нынешнем Риме, в Риме Флавиев, Тита,  нужны  деньги  и родовитое имя, ничего больше. Здесь, в Антиохии, среди этой  недоверчивой, возбужденной, смешанной толпы -  греков,  сирийцев,  евреев  -  надо  было постоянно  проявлять  себя  делами,  личными  качествами,  снова  и  снова завоевывать доверие впечатлительного населения. Этот  Восток  был  опасен, именно поэтому любил его Варрон. Он добился своего - создал себе положение в Сирии. Теперь он может стать лицом  к  лицу  с  представителем  римского императора как сила весьма реальная, хотя и не опирающаяся на  договоры  и привилегии.

   Вот и  дворец  губернатора.  В  вестибюле  между  консульскими  знаками отличия и связками прутьев -  символами  власти  нового  правителя  -  уже выставлены были лари с восковыми изображениями его предков; одно  из  них, изображение прадеда, посрамившего  свой  род,  было  прикрыто.  Губернатор Цейон, по-видимому,  не  посмел  отплатить  Варрону  за  то,  что  тот  не присутствовал  на  церемонии  вступления  в  должность.  Он  сам  вышел  в переполненный людьми зал. На глазах у всех обнял он и  облобызал  Варрона; маленький, тщедушный человечек при этом несколько смешно повис на  статном сенаторе; все слышали,  как  губернатор  своим  тонким  скрипучим  голосом сказал, что рад видеть товарища своей юности в столь  цветущем  состоянии. Затем он с приветливым видом пригласил Варрона к себе в кабинет.