Моя личная жизнь, в то лето запутанная до предела, оказалась отодвинутой на второй план; Лора, моя будущая жена, безусловно, была обеспокоена моим предстоящим отъездом, но, будучи женщиной стойкой, виду не подавала и поддерживала меня, как могла.

Повестка пришла, как всегда, неожиданно, когда я уже стал сомневаться, вызовут ли меня вообще. Я где-то даже успел успокоиться.

На куцем листке бумаги бледным шрифтом было отпечатано стандартное: "...призван для участия в специальных учебных сборах сроком до шести месяцев ...явиться... для получения документов...".

29-30 июля 1986 г.

Днепропетровск-Белая Церковь

Чувствуя неожиданную легкость в ногах, я пришел в институт "сказать последнее прости". Отдел кадров в лице тов. Дурнова напутствовал меня стандартным пожеланием "не подкачать". Бухгалтерия сердобольно проводила меня взглядами - если бы они знали тогда, сколько мороки мы, чернобыльцы, доставим им через год, думаю, они не отпускали бы нас туда ни за какие коврижки. На кафедре все застыло в летнем зное. В лаборатории, укутанной тяжелыми шторами на окнах - и от нещадно жгущего солнца, и от потенциально радиоактивного воздуха - подпотолочными пластами висел сигаретный дым. Вовик и Дима смотрели на меня странно. Несколько недель назад, когда я сказал им о том, что пошел в военкомат, они, по-моему, посчитали, что я пошутил. Но теперь бумага с бледными угрожающими буквами производила должное впечатление.

Высоцкий хрипел из забрызганного растворителями магнитофона на Вовиковом столе. СЮВ, как звался наш завкафедрой, был в отпуске, поэтому дверь в лабу на замок не закрывали, да и время было уже к вечеру.