дни я очаровывал ее, добивался ее улыбки и расположения, в большой чести у нее я никогда не был, она была инстанцией, власти и важности которой я не признавал, и, когда она в один несчастный день, после какого-то пустякового мальчишеского проступка, призвала своего рослого и дюжего брата, чтобы он подверг меня телесному наказанию, я оказал ей и ее помощнику жесточайшее сопротивление, готовый скорее выброситься в окно или перегрызть ее брату горло, чем позволить ему, не имевшему, по моему мнению, такого нрава, произвести экзекуцию. Ему не удалось дотронуться до меня и пришлось удалиться несолоно хлебавши.

Гёппинген мне не понравился. «Мир», в который втолкнули меня, не пришелся мне во вкусу, он был гол и скучен, груб и убог. Тогда Гёппинген еще не был фабричным городом, как сегодня, но и тогда уже там высилось семьдесят или восемьдесят фабричных труб, и речушка была по сравнению с рекой моей родины пролетаркой, жалко пресмыкавшейся между кучами отходов, а что окрестности города очень красивы, мы почти не замечали, потому что отлучаться нам разрешалось лишь ненадолго, и на Гогенштауфен я поднялся только один раз. О нет, Гёппинген мне совсем не понравился, этот прозаический фабричный город не шел ни в какое сравнение с моей родиной, и, рассказывая о Кальве и тамошней жизни своим товарищам, как и я, томившимся на чужбине и в неволе, я приукрашивал и слагал поэмы тоски и бахвальства, за которые никто не мог призвать меня к ответу, ибо я был единственным в нашей школе кальвийцем. Вообще же были представлены почти все местности и города данной земли, в нашем классе было не более шести-семи гёппингенцев, все остальные приехали издалека, чтобы здесь, на проверенном трамплине, получить разгон для земельного экзамена.

Трамплин не подвел и наш класс, как уже множество других. В конце гёппингенского срока мы составили внушительное число успешно выдержавших экзамен, и я был среди них. Гёппинген не виноват в том, что ничего путного из меня не вышло.

Хотя этот скучный промышленный город, неволя под надзором строгой хозяйки и вся внешняя сторона моей гёппингенской жизни очень не нравились мне, все-таки это время (почти полтора года) было чрезвычайно плодотворно и важно для моей жизни.