Робость его многих к нему располагала. Однажды, когда он был еще начинающим политиком, на него обратила внимание одна дама света и пригласила его провести вечер в ее особняке. Он пришел в официальном костюме -- быть может, к удивлению некоторых своих хулителей. Руки он скромно держал на коленях, вынужденно отказываясь от напитков и никотина, время от времени предлагавшихся ему ливрейными лакеями, обносившими ими всех гостей. Если не считать какой-то бессмысленной болтовни с различными светскими бездельниками, он не сказал ничего весь вечер, и только когда гости уже начали разъезжаться, он встал у дверей и произнес прекрасную речь против еврейства, коммунизма, атеизма, лжи в прессе и вопиющей аморальности развлечений и искусства. Фривольный тон, пронизывавший все увеселения того вечера, можете быть уверены, сразу стал трезвее. Лицами, какие-то мгновения назад бывшими беззаботными и глупыми, овладели задумчивые выражения. Это было великолепное зрелище.

Есть множество свидетельств тому, как скептики приходили к Вождю на групповые занятия смеху ради, а покидали их обращенными, новыми людьми.

Он никогда не теряется. Взойдя на трибуну, чтобы произнести панегирик Гинденбургу на похоронах этого великого человека, и открыв папку, он обнаружил, что какой-то небрежный служащий вместо его тщательно подобранных слов вложил туда, по всей видимости, финансовый отчет Гауляйтера Веймара. Он заговорил ex tempore(1), и никто из тысяч его слушателей ничего не заподозрил.

Он может держать руку в приветствии часами, инспектируя войска.

Здоровье его изумительно, и врачей он никогда не посещает -- разве что для того, чтобы обсудить здоровье своего народа. Они с доктором обычно весело смеются. Немецкий народ так здоров, что кому нужны врачи?