Стихов, в которых больше души, чем подчас цензуры, и в которых чувство иногда ярче сверкает, чем рифма.

Но пусть стихи будут и превосходны!

В одной редакции требуют «имени».

В другой не берут от чужих:

— Своих много.

Там сидят грозные судьи, а не просто редакторы.

Явившегося к ним молодого поэта они начинают «судить», словно он не стихи написал, а человека зарезал.

— В этом молодом человеке я замечаю что-то такое… этакое…

В другой редакции сидит господин, который говорит:

— А, валяйте! Что хотите! Как хотите! Не всё ли одно?

Избави Бог всякий молодой талант от такого редактора для начала.

Любую скрипку он превратит в балалайку.

Там редактора можно видеть всегда, но он возвращает обыкновенно рукописи не читая.

— Не годится.

— Почему?

— Голубчик, вы видите, сколько ко мне ходит народу. Не могу же я вступать со всеми в пространные объяснения!

Там к министру легче попасть, чем к редактору.

И для всех этих голодных подданных Аполлона А. К. Шеллер был «Парнасским консулом».

Они шли к нему.

Они вели к нему один другого.

И он их всех радушно принимал.

Это был старосветский литератор.

Не из тех, которые сверкают в свете, и не из тех, которые имеют вес в высших кругах.

У него собиралась за стаканом чая своя братия, и говорили о литературе.

Он ласково, радушно принимал юного собрата, умел обласкать, ободрить.

Охотно помогал советом… и не одним советом.

Он печатал их стихи в журнале, который редактировал.

А его старушка-сестра кормила этих детей Аполлона какими-то, вероятно, особенно вкусными булками домашнего печенья.

Вероятно, особенно вкусными, — потому что поэты мало о чём так восторженно рассказывали, как об этих булках.