«Вейнберг-младший», г. Быков прочёл прочувствованные стихи.

Затем раздался голос немного истерический.

Это читал г. Фофанов свои красивые и звучные стихи.

Затем с бесконечными паузами прочла дама стихи, в которых рифмовала:

«Люди пошлые» и «критики дошлые».

Тихо, никому неслышно сказана была мужская речь, за нею дамская.

И раздался громкий голос:

— Со смертью Шеллера я потерял всё, что было у меня в жизни… Я, господа, не писатель… Я просто человек семидесятого века… То есть, я хотел сказать — семидесятых годов… Этот гроб служил мне всю жизнь…

Все с удивлением переглянулись.

— То есть человек, который лежит в этом гробу, служил мне всю жизнь… Я всё теряю в жизни…

В голосе не-писателя послышалась слеза.

Увы! Пьяная слеза.

Не-писатель был пьян безнадёжно.

— Уберите его! — послышались голоса.

Всем было гадко и скверно.

А он продолжал со слезами:

— Извините меня, господа, что я не умею говорить… но почтите писателя…

И в конце концов, говорят, начал кланяться в ноги.

— Да уберите же его! — говорили ближайшим соседям.

А мне вспоминался юбилей покойного Григоровича.

Юбилейный обед был кончен. Григорович обходил залы и благодарил присутствующих.

Как вдруг кто-то схватил его за ноги.

Из-под стола вылез мертвецки пьяный интеллигент, обнимал колени Григоровича, плакал и вопил:

— Я не писатель… Но я сын Антона-Горемыки и его кобылы… Благодарю вас, Дмитрий Васильевич…

Григоровича насилу отняли.

А «сына Антона-Горемыки» принялись выводить.

— Уйдите, вы пьяны!

— Я пьян?! Пьян! Но почему я пьян? — величественно спрашивал он.

И, ударив себя кулаком в грудь, со слезами воскликнул:

— От психологии я пьян! Заветов я не сдержал! И пью! От психологии пью!