Ибо только смысл освещает и производит слова. И тогда они не "ветер", но "плоть и кость". Подобно Горацию, которым он восхищается, Монтень не удовлетворяется первым словом, лежащим на поверхности, оно предало бы его. Он глядит глубже и проницательнее; ум его цепляет и рыщет в запасе слов и фигур, чтобы выразить себя. Монтень не располагает ресурсами латыни. Однако он находит достаточно выразительным и французский язык, ибо "нет ничего, о чем не скажешь на нашем охотничьем или военном жаргоне, это благодатная почва для заимствований".
Он знает, что живет в "диком крае", где нечасто встретишь человека, понимающего по-французски, но, когда он говорит себе: "Это слово здешнее, гасконское", - это его ничуть не смущает, даже напротив, ибо совершенство, к которому он стремится, - писать именно своим языком. Язык повседневный, обиходный - вот его орудие; пусть в нем попадаются фразы, краски которых потускнели от чересчур обыденного употребления; "это, - говорит Монтень, ничуть не притупляет их вкуса для человека с острым нюхом", а у него нюх острый, поскольку он поэт в той же мере, что и философ.
Конкретное и выразительное народное слово ему всегда больше по вкусу, чем слово ученое, и лучше всего он выражает свою мысль образами. К примеру, когда он хочет сказать, что настоящий врач должен был бы сам переболеть всеми болезнями, чтобы правильно судить о них: "Такому врачу я бы доверился, ибо все прочие, руководя нами, уподобляются тому человеку, который рисует моря, корабли, гавани, сидя за своим столом и в полной безопасности водя перед собой взад и вперед игрушечный кораблик... Они описывают наши болезни, как городской глашатай, выкрикивающий приметы сбежавшей лошади или собаки: такой-то масти шерсть, такой-то рост, такие-то уши, - покажите им настоящего" больного, и они не распознают болезни..." Сам он говорит только о том, что видел или прочел.