Другой начальник - уже на воле - в подобной же задушевной беседе, за неимением других аргументов, не выдержал и тихо сказал:

- Танками вас надо давить! Танками!

То есть опять забыл, бедолага, что из-под танков, как с конвейера, снова попрут в неисчислимом количестве рукописи и книги. Так-то трудно приходится с русской литературой начальникам. Исключат они кого-нибудь из Союза писателей и радостно говорят: - Да какой же он писатель - он просто уголовник! - А у исключенного писателя от той оценки душа играет: наконец-то сподобился!..

Но довольно лирики, и перейдем к теоретической части. Цитата из Мандельштама, поставленная в виде эпиграфа к настоящей статье, гласит, что всякое - даже без отношения к власти - писательство запретно, предосудительно, и в той беззаконности, собственно, и заключается весь восторг и весь вопрос писательства. На какое большое произведение ни посмотри либо взрыв, либо вывих. ("В сумасшедшие дома всех вас, писателей, надо помещать!" - сказал мне откровенно сосед - наседка - в камере на Лубянке и в каком-то высоком, метафизическом смысле был прав.) Возьмем ли мы "Евгений Онегин", или выберем для солидности "Воскресение" Льва Толстого, мы заметим, что все они построены на побеге, на нарушении гра ницы. Что сама душа писателя просит - к побегу. Что самый вкус, и смысл, и идеал писательства состоит вовсе не в том, чтобы "правду сказать" (пойди, если хочешь, и говори - в трамвае), но в том, чтобы эту так называемую правду положить поперек всеобщей, узаконенной и признанной публично за истину "лжи", и, следовательно, взять на себя роль и должность "уголовника", "преступника", "отщепенца", "выродка" или (какое новое подходящее слово ввели!) "идеологического диверсанта". Всякий сколько-нибудь значительный, уважающий себя писатель - диверсант (ах! нет динамита!), и, озирая горизонт и раздумывая, о чем бы таком ему написать, - он избирает чаще всего запретную тему, будь то лагерь, тюрьма, евреи, КГБ или (что бы еще такое найти запретное?) - секс.