- Ты дал слово? - воскликнул он. - О несчастный Филипп Климыч! что ты сделал! Ты пропал! - Он чуть не заплакал. - Ты уж и с Вереницыным говорил об этом?

- Нет еще.

- Ну, слава Богу! есть время всё исправить: только слушайся меня. - Я в недоумении смотрел на него, а он продолжал: - Я сам, бывало, помнишь ли, в старые годы, когда имел глупость бoльшую часть дня и даже ночи проводить на ногах: то-то молодость! - не прочь пойти в лес с маленьким запасом, например... этак... с жареной индейкой под мышкой и с бутылкой малаги в кармане;

сяду под дерево в теплый день, поем и лягу на травку;

ну-а потом и домой. А эти люди убивают себя прогулками. Вообрази, до чего дошли! если летом в который день остаются дома, то, по собственному их признанию, которое я подслушал в один из припадков, их что-то давит, гнетет, не дает им покою; какая-то неодолимая сила влечет за город, какой-то злой дух вселяется в них, и вот они... - Тут Тяжеленко начал говорить с жаром: - Вот они плывут, скачут, бегут и, приплывши, прискакавши, прибежавши туда, ходят чуть не до смерти - как не падут на месте! то взбираются на крутизны, то лазят по оврагам. - Здесь каждое из этих понятий он сопровождал живописным жестом. - Пускаются вброд по ручьям, вязнут в болотах, продираются между колючими кустарниками, карабкаются на высочайшие деревья; сколько раз тонули, свергались в пропасти, вязли в тине, коченели от холода и даже - ужас! - терпели голод и жажду!

Всё это красноречие выходило из Тяжеленки вместе с потом. О, как он был прекрасен в эту минуту! благородное негодование изображалось на обширном челе его, крупные капли пота омывали лоб и щеки, а вдохновенное выражение лица позволяло принять их за слезы. Предо мной воскресли златые, классические времена древности; я искал ему приличного сравнения между знаменитыми мужами и отыскал сходство в особе римского императора Вителлия.

- Браво! брависсимо! хорошо! - кричал я, а он продолжал: