В спустившихся сумерках отчетливо слышатся шаги.

К дому подходят араб и девчушка. Он поспешно поднимается из кресла. Заметили его. Остановились. Смотрят. Субтильный очкарик — редкость для этих мест. Он вежливо кивает. Старый и малая продолжают свой путь, в походке их угадывается неуверенность. Он выходит им навстречу.

Пожилой араб, оказывается, немой. На войне его лишили языка. Свои или чужие, какая теперь разница? Кому ведомы его последние, вырванные с корнем слова? В помрачневшей комнате, где в окнах гаснет прощальный луч дня, Смотритель пожимает тяжелую руку старика, нагибается, чтобы приласкать девчушку, но та испуганно отшатывается. Вот-вот круг одиночества сомкнется. Араб включает свет. Смотритель будет спать наверху.

Первый вечер на исходе, а его грызет тоска. Тускло-желтый свет лампочек повергает его в черное уныние. Некоторое утешение еще приносят холмистый пейзаж и тонущий в синеве далекого моря солнечный диск. Забившись в угол глубокого кресла, он всматривается в простертый перед ним Лес, не в силах отделаться от мысли, что там в любой момент может полыхнуть. Араб несет поздний, почти несбыточный ужин. Странный вкус. Полный гастрономический хаос. Но он расправляется с едой вплоть до полного уничтожения. Ненасытный взгляд перебегает с тарелки на заросли деревьев. И внезапно натыкается на отдаленные сельские огоньки. Некоторое время его занимают мысли о женщинах, затем он стаскивает с себя одежду, открывает чемодан, который с барахлом, и переодевается. Кажется, с той поры, как он покинул город, прошло уже очень много дней. Соорудив для себя кокон из нескольких одеял, он поворачивается лицом к Лесу. Прохладный ветер гладит лоб. Какие сновидения посетят его здесь? Для поддержания сил и бдительности араб сварил ему кофе. Смотрителю хотелось бы вытянуть его на разговор, неважно о чем: да хоть о природе или о тех едва мерцающих огоньках. Еще с «прошлой», городской жизни у него в душе осталось кое-что невысказанное. Но араб не понимает иврита. И Смотритель, лишь устало улыбнувшись, благодарит старика. Что-то в его облике, может быть, плешь, а может, блеск очков, нагнало на араба страху.