К холмам Мильтон никогда не испытывал такого отвращения, никогда не видел их такими хмурыми и грязными, как сейчас, в просветах тумана. Для Мильтона они, холмы, были неотделимы от его любви: на той тропинке — он с Фульвией, с нею вон на том гребне, то-то и то-то он скажет ей как раз за тем поворотом, и что тогда будет, покрыто мраком… И вместо этого на долю ему выпало распоследнее дело — война. Он мог выносить ее до вчерашнего дня, а теперь…

Он услышал шаги на мостовой — выше того места, где сидел, — но не поднял головы. Через секунду прогремел бас Чернявого:

— Мильтон, ты?! Что, осточертело под носом у фашистов сидеть? Решил вернуться к нам?

— Ошибаешься. Я пришел поговорить с Джорджо.

— Его нет.

— Знаю. Мне сказал часовой. Кто с Джорджо? Чернявый перечислил, загибая пальцы.

— Шериф, Кобра, Мео и Джек. Вчера вечером Паскаль послал их в наряд на развилку под Манерой. Паскаль ждал с той стороны фашистов из Альбы. Но все обошлось, и ребята, видно, уже на пути сюда. Ты что, заболел? Вон какой бледный.

— А ты, думаешь, не бледный?

— Твоя правда, — засмеялся Чернявый. — Мы тут все до чахотки допрыгаемся. Пошли в остерию. Подождешь Джорджо в тепле.

— Холод мне на пользу. У меня голова горит.

— А я, извини, войду. — И Чернявый вошел, и через секунду Мильтон услышал, как он что-то говорит прислуге голосом, сиплым от простуды и похоти.

Мильтон вздрогнул и снова обхватил голову руками.

Это было в октябре сорок второго. Фульвия возвращалась в Турин — на неделю, а то и меньше, — одним словом, уезжала.

— Не уезжай, Фульвия.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что у меня есть родители. Или, думаешь, у меня их нет?

— Вот именно.

— Что ты говоришь?

— А то, что я не вижу, не представляю тебя иначе как одну.