Бриде сел в приемной, где уже ожидало человек пять. Лоб его покрылся испариной. Руки слегка дрожали. Он опустил их на колени, чтобы не было заметно. Но они все равно дрожали. Он спрятал их под шляпу. Что же хотел сказать Бассон? – не переставая, спрашивал себя он.

"Я ничего не сделал, – думал он. – Конечно, многим людям доводилось услышать от меня, что я хочу поехать в Англию, но эти люди сами хотели туда поехать. И потом, их не так уж много. Ну, может быть, с десяток. Допустим, что пошли слухи, что на меня заведено дело, но у Бассона, не ожидавшего моего визита, не было причины его запрашивать. Ему, может быть, сказали, что я голлист. Но никто не мог привести ему доказательств. Сам я никогда открыто не признавался, что я голлист. Я говорил, что поеду в Англию примкнуть к Свободной французской армии. И это все. Бассон, скорее, просто почувствовал, что я не за Маршала. Когда он мне говорил, что я влипну в историю, он, несомненно, хотел сказать, что я теряю время, желая выдать себя не за того, кто я есть, что это не выходит, и что, в конце концов, эта комедия обернется против меня. Он думает, может быть, что я буду шпионить в Виши. Или вот еще что, и это было бы еще хуже: он, Бассон, в глубине души был голлистом. Он хотел дать мне понять, что мое восхищение Национальной революцией однажды может мне дорого обойтись.

Сколько Бриде ни ломал себе голову, ему никак не удавалось понять, на какую историю намекал Бассон.

"Я спрошу его прямо сейчас, и буду настаивать, пока он не ответит, а если он не захочет мне отвечать, то тогда между нами все кончено. Я прекрасно найду какой-нибудь другой способ уехать. Незаменимых нет".

Бриде как раз размышлял, когда в приемную вошел довольно молодой человек, без фуражки.