Оно не имело вкуса и запаха, оно не имело длительности и размеров, оно было больше всего, о чем кто-либо раньше мечтал. Точнее, оно включало это все сразу в себя, но не по частям, как слагают стихи и пирамиды, по многу раз зачеркивая неудачные места, а сразу, целиком, одним живым телом, со всеми возможными моральными и порочными моментами. Мы становились одним особым организмом в одной особой точке, приготовленной специально и вовремя для нас. Это было так неожиданно и так ново, что я не успел даже придумать этому название. Любовь? Ха! Любовь проходит, да к тому же она уже была и так, а здесь совсем другое. Я удивился, почувствовав, как все стало абсолютно дозволенным и в то же время практически законченным. Мы были всем миром, нас невозможно стало разделить, да и мы сами не могли бы разделиться, решившись даже на самый отчаянный, низкий поступок. Мы могли бы буквально здесь, на расстоянии прямой видимости, вопреки предрассудкам и холоду, заняться животной любовью, или наоборот, застыть, отвердеть в бесконечно долгом ласковом взгляде. Это было одинаково приемлемо, это все только улучшало, укрепляло, склеивало. Ведь мир не может исчезнуть или разделиться. Да и всякое наше действие, я теперь в этом был абсолютно уверен, было бы совершенно иным, чем у других людей. Я, кстати, в этом очень скоро убедился, да и она не стала скрывать своего восторга.

Как, почему, на каком основании все это проросло в самое неподходящее время года? Доподлинно неизвестно. Известно лишь другое - пошли совсем другие дни, дни ожиданий, встреч, разлук, любви и того неизвестного, неразделяемого на мелкие понятия явления, скрытого ранее в глубинах доисторического сознания природы и взошедшего теперь на нашем горизонте подобно новому небесному событию.

- Со мной так никогда не было, - признавалась она в минуты откровенности. Мне кажется, будто твои тонкие корни прорастают внутри меня, и я этого боюсь и в то же время жду и хочу этого.