Давно не встречал я на льду рыболовов, по-настояще>. промышлявших перволедных окуней одной блесенкой. Давно завелись у нас добрые зимние снасти, напридумывал! мы самых разных сторожков и мормышек, научились мь выманивать к лункам любую рыбу, и больше не игрой снасти, а богатыми дарами-прикормками. Знал и я все этт премудрости и не думал, что однажды встречу на ль; людей, которые все еще помнят главную дедовску! снасть – блесну, помнят и любят главную старинну! подледную потеху – блеснение окуней.

Удивили меня логмозерские старики своей немудро*

снастью. Не удочка, а короткая прочная палочка, как тонкое кнутовище, не леска-невидимка, а добрый шнур, каким ловят теперь лишь щук да сазанов. Лески у стариков короткие – мелко озеро, да и идет окунь еще в самые берега, – так что с метр всего и лески-шнура, а на конце толстой лески поводок потоньше, на котором и сверкала крохотная металлическая полоска с впаянным в нее зацепистым крючком без бородки.

И крючки, и блесенки старики делали сами. Блесенки тут же оживали в воде, и узнать тогда в них металлическую поделку не было никакой возможности. Блесенками старики долго не играли, не пугали рыбу: макнут раз, другой, много третий и задержат то у самого дна, то в полводы, то под самой прорубью-лункой, задержат на минуту-другую, опять качнут и опять задержат на время.

Глядишь за такой рыбалкой, и кажется, что старик спит, спит, потому что стар. Привыкнешь к такой неторопливой ловле, заглядишься и не усмотришь момент, когда удочка-палка в руках старика чуть дрогнет, и тут же выскочит на лед полосатый красавец, красногрудый, большеротый окунь в хорошую мужскую ладонь.

Метнется окунь из проруби вверх на лед, соскочит сам с крючка без бородки. Ухватишь взглядом только что пойманную рыбину и не заметишь, что старик уже тащит из-подо льда другого, третьего окуня-лобана. И быстро так, ловко, только рукой водит. Три, четыре рыбины, много пять – и все.