Дальше на гребне Офоня находит слойник слюды. Слюда синяя, непроглядная. Это не «мусковит» — околенная слюда, за коей на Холмогоры да в Архангельск голландцы да немцы жалуют. От такой в избе кромешные потемки будут. Неужто Офоня не смекает? Михайла для убедительности подносит кусочек слюды к глазам: через нее можно без опаски глядеть на солнышко. Зачем такая?

— А заместо лазаря, — отслаивая слюду от матерой породы, кряхтит Офоня. — Лазорита, значит. Смекаешь?

Лазурью сияют небесные ризы, лазурью сверкает вода Онего, лазурью полнятся Текусины глаза.

— Аха, — кивает Михайла. Однако в толк взять не может. Ведь лазурь, он слышал, везут из дальних краев, аж из самой Индии.

— То так, — подтверждает Офоня. — Только не про нас она… Дорога больно. А эвон наша… Насбираем этой синюхи, после крошонок из нее накрошим, а заместо простокиши… — озабоченное лицо трудника внезапно оживляет улыбка: — Ндравятся тебе крошонки с простокишей? — Михайла недоуменно пожимает плечами. — А мне дак ндравятся…

— Ну, — напоминает нетерпеливый Михайла, — а что заместо простокиши?..

— Заместо-то? — Офоня отщипывает ножом слой слюды. — Щелоком ее нать обдать.

— Ну?

— Вот синь-лазорь со слюды энтой и потекет…

Рудознатец Офонасий идет дале. На том же кряже он сыскивает спекшиеся кусочки бурого цвета.

— Сгодится в чернилонку, — роняет он, — на рудую иншию.

Михайла справляется о названии катыша. На это Офоня разводит руками:

— Бают, черлень. Токо, ведаю, сие не черлень. Черлень — жучишка такой, аки майский… В Малороссии имают. А этта нет…

Еще Офоня подымает гладкий величиной с кулак камень бело-голубого цвета.