— Этта оманка, рогова обманка, — поясняет он. — С ее голубель сцедим… Тоже щелоком…

Мало-помалу Михайла начинает смекать, что к чему. Поисковый раж незаметно уводит его от Офони, а тот и не треножит отрока. Парень толковый, берег большой — знай себе гни поясницу да гляди в оба. Офоня бредет по мысовому кряжу, а Михайлу все больше тянет к урезу. Там в воде камешник ярче да красовитей. На солнышке-то иной, едва поднимешь, пригаснет, но пока мокрый — глаз от него не оторвать.

На пути Михайлы — громадные валуны, оглаженные волнами. Он закидывает на один из них ногу, подтягивается, встает на колени, ползет, придерживаясь руками, по наклонной плоскости. Под ладонями явственно угадываются выбоины. Он переводит взгляд на камень и вдруг замирает. На поверхности валуна, обдатого легким прибоем, проступает рисунок. Это рыба. По узкой вытянутой голове, зазубринам на хребте и длинному, как у акулы, хвостовому плавнику Михайла догадывается, что это осетр — таких рыбин батька, бывало, привозил домой к престольным праздникам. А еще Михайла замечает изображение гуменника — скорее всего, это гусыня, потому что возле широких лап угадывается яйцо. А на соседнем валуне — Михайла уже ползет дальше, забыв о главной цели, — проступает рисунок животного. Это не лошадь — слишком тонкий и короткий хвост. Похоже на корову, но почему нет доек? Если это телка, отчего длинные рога? И наконец догадывается — олень. Да и то — не зря же на последнем переходе они местами правили по оленьим тропам.

Рисунков на валунах много. Фигурки людей и животных перемежаются изображениями лодок, увенчанных оленьими или лосиными рогами. А еще — круги, полукружья, кое-где крапленные охристой да рдяной вапой. Но самое дивное — изображение громадного человека: ростом он в сажень, тулово как шкап, ноги стульчиками, а голова квадратная.

— Офоня! — зовет Михайла напарника. Тот поднимает голову. — Гли!

— А-а, — доносится голос Офони. Он бывал здесь, ему ведомы эти вырубки. — Поганое место, — брезгливо оценивает он и мелко-мелко крестится. — Недаром Бесов Нос зовут. — И словно прикусив язык, поворачивает на то, что его заботит: — Вернемся в обитель — не сказывай… Мол, у Повенца были. Не велено сюда. Да тут ить поболе… камешника-то… Не осбирано…