— Да уж побольше, чем здесь. А места хуже нет — даже буряты скот сюда не гоняют.

Он принялся что-то рассказывать, она не понимала и половины, но делала вид, что слушает.

— Сволочи, сами там сидят, сытые, с бабами… Лекарств никаких, смертность жуткая, а кому есть дело?

Козетта чувствовала, что ему надо выговориться, и не перебивала его, но, как только он умолк, вставила свое:

— Слушайте, вы же знаете, что он болен. Отправьте его в госпиталь.

— Кого? — спросил он осоловело. — А, е. ря твоего? Ты думаешь, он один такой?

— Меня интересует только он. Начальник усмехнулся:

— Ну хорошо, положу я его в госпиталь. Сколько это? Две недели? Месяц? Больше его там держать никто не станет. И что потом? Все равно у него начнется черт знает что — бронхит, плеврит, чахотка, я не знаю. Его надо переводить отсюда, пока не поздно.

— А вы можете это сделать? — спросила она. Он ничего не ответил, снова выпил, и лицо у него стало мерзким, как у московского таксиста.

— Это трудно.

А затем оглядел захмелевшими глазами ее ладную фигуру.

— Впрочем, если ты хорошо попросишь…

У Козетты все оборвалось внутри, хотя с самого начала она знала, что именно так все и кончится и за этим она сюда шла. Она вдруг отчетливо представила, как двинет по опухшей роже и выйдет на свежий воздух, но понурая тезкинская фигура, удалявшаяся по бесконечному коридору в небытие, встала у нее перед глазами, и, сама себя не узнавая, спокойным голосом, точно речь шла о чем-то будничном, она произнесла:

— Хорошо. Только вы сделаете все, что обещали. Он ничего не ответил, подсел к ней поближе, положил руку на колено и вдруг быстро зашептал, наклонившись к самому уху:

— Слушай, на черта он тебе сдался, этот доходяга? Ты молодая, красивая баба, что ты, себе, цены, что ли, не знаешь?

Он все больше распалялся, и она чувствовала, что только для того, чтобы распалиться, он все это и говорит. Ей сделалось гадко, и она быстро сказала: