В дерьме друг дружку волочили, И воздух портя, и сопя… Пахана вдруг разоблачили — Так испугались за себя. И тут же снова на попятный — Закономерность ведь ясна: И на вожде бывают пятна, А без вождей самим хана. Мне дан с рожденья некий скепсис, Не расстаюсь с тех пор я с ним, Он мне твердит: «У нас ведь сепсис, И он, увы, неизлечим…» Но с этой думою отчаянной Мне было легче, чем тому, Кто, как и ты, наивно чаял, Что приоткроют нам тюрьму. * * *

Не претендуя на лавры гоголевского Поприщина и стараясь особенно не выкобениваться, хочу все же пометить дату следующей моей записи вот так (пишу ведь сразу почти за три месяца):

Мапремая, 42-го числа, между днем и ночью

Как глупо! Взял и поссорился с Риммой. Вернее, допек до того, что она сказала: нам лучше прекратить отношения. А меня как раз «отношения» весьма устраивали. После Киры не было так хорошо ни с кем. Но с Кирой не виделись уже около трех лет, она, я слышал, замуж вышла…

Разговор с Риммой произошел на скамейке все того же Гоголевского бульвара, порядком истоптанного нами за последние месяцы, и слова эти вырвались у нее не случайно, а, как мне казалось, стали результатом предварительных размышлений, после которых она и произнесла:

— Нам не надо больше встречаться, Юра.

— Почему? — тупо спросил я, хотя несколько дней назад она уже высказывала похожую мысль, правда, не с такой определенностью.

— Потому что больше не могу.

Сказала и умолкла, и я молчу, так как не знаю, что ответить, возразить. А что возразишь? Хозяин — барин. А хозяйка — барыня…

Но что же получается?.. — продолжал я растерянно размышлять, глядя на начинающие прозрачно зеленеть деревья.