Тут он встречал, будто бы, старинного друга, к тому же еврея.
— Ну как, Яков Якович. Все тряпки скупаешь, дерьмом кормишься?
— По малости, господин Жмых. (Тогда еще господа были: дело довоенное), по малости. Что-то давно не видно вас, соскучились…
— Ага, ты соскучился. Ну, давай выпьем!
И так Жмых — встречая, беседуя и выпивая — доезжал до Москвы, не выходя из сарая. Из Москвы он сейчас же возвращался обратно — дела ему там не было, — и снова дорогу ему переступали всякие знакомые, которых он угощал.
Когда в четверти оставалось на донышке, Жмых допивал молча один и говорил:
— Приехали, слава тебе, господи, уцелел, Мавра, — кричал он жене, — встречай гостя! — и вылезал из телеги, в которой стоял уже четвертый день. После того Жмых не пил с полгода, потом снова «ехал в Москву». Вот какой у нас Жмых.
Позже, в революцию, он совсем остепенился:
— Сурьезное, — говорит, — время настало.
Ходил на фронте красноармейцем, Ленина видел и всякие чудеса, только не все подробно рассказывал.
Воротился Жмых чинным мужиком.
— Будя, — говорит, — пора нонешнюю деревню истребить.
— Как так, за што такое? Аль новое распоряжение такое вышло?
— Оно самотеком понятно, — говорил Жмых. — Нагота чертова. Беднота ползучая. Што у нас есть? Солома, плетень да навоз. А сказано, что бедность — болезнь и непорядок, а не норма.
— Ну и што ж? — спрашивали мужики. — А как же иначе? Дюже ты умен стал…
Но Жмых имел голову и стал делать в своей избе особую машину, мешая бабьему хозяйству. Машина та должна работать песком — кружиться без останову и без добавки песка, которого требовалось одно ведро.
Делал он ее с полгода, а может, и больше.
— Ну как, Жмых? — спрашивали мужики в окно. — Закружилась машина? Покажь тогда.
— Уйди, бродяга! — отвечал истомленный Жмых. — Это тебе не пахота — тут техническое дело.