— Да заходите же, открыто! — громко проговорила вдруг Лавиния Кинг: ее чуткий слух различил легкий стук в дверь.

Она ожидала чего-то необыкновенного, однако это был лишь ее личный пианист-паралитик, калека с манерами спятившего миллионера и моральными принципами международного шпиона, вообразившего себя епископом.

— Надеюсь, ты хорошо встретила свой день рождения? — осведомился он у Лизы, после того как поздоровался со всеми присутствующими. — А теперь я хотел бы представить тебе своего друга, Сирила Грея.

Удивлению гостей не было границ. Они только теперь заметили, что в номер вошел еще один человек, остававшийся до сих пор как бы невидимым и неслышным. Он был велик ростом и почти так же худ, как пианист, но его отличала одна особенность: он умел не привлекать к внимания. Когда его заметили, он повел себя самым обычным образом — улыбка, поклон, рукопожатие, несколько слов приветствия. Но, как только церемония представления закончилась, он как будто исчез снова. Разговоры иссякли; Эми Брау улеглась спать; Блауштейн отправился домой, Арнольд Кинг — тоже. Пианист поднялся, чтобы последовать их примеру, и огляделся в поисках своего друга. Лишь теперь остальные заметили, что тот сидел на полу, скрестив ноги, нисколько не обращая внимания на всю компанию.

Эффект от этого открытия был прямо-таки гипнотическим. Только что бывший никем в этой компании, он внезапно стал всем. Даже Лавиния Кинг, уставшая от светской жизни уже к тридцати годам (а сейчас ей было тридцать четыре), отметила для себя нечто новенькое. Она вглядывалась в его неподвижное лицо. Челюсть казалась квадратной, все лицо — плоским; маленький рот с ярко-красными, как мак, губами, необычайно чувственный. Небольшой нос, закругленный, но тонкий. Казалось, что вся жизнь этого лица сосредоточена в ноздрях. Маленькие темные глаза, странные брови, под которыми таился вызов, и прядь непослушных волос на лбу, напоминавшая одинокую пинию на склоне горы: за этим исключением образ гостя представлялся совершенно гладким, ровным.