— Она запустила соусником в лицо кельнеру. А другая безуспешно старалась успокоить ее.

Эмигрантка плюнула в сторону подруги.

— Соня… а кто она такая! Я ее не намерена слушать. Она у нас в имении пасла гусей.

Врач подошел ближе.

— А, помещица?

— Абсолютно так. Что ты, толстяк, глазеешь? Разве помещица не имеет права выпить один стаканчик?

— Имеет, еще бы! И один и два, — пока не начнут летать тарелки.

Он шлепнул ее широкой ладонью по ляжке и заржал. Эмигрантка рассердилась.

— Не лезь, обезьяна! Я тебе не какая-нибудь ресторанная девка.

Врач не обиделся, но помощник коменданта ударил кулаком по столу.

— Молчать! Подпишитесь!

Маленькая женщина подписала дрожащей рукой и полными слез глазами вглядывалась в непонятный текст, пытаясь угадать, что там написано. Помещица демонстративно расписалась во всю страницу, положив не совсем чистый локоть на стол, возле самой руки коменданта.

Когда их увели, врач, все еще смеясь, подсел к священнику.

— Поразительные люди, эти эмигранты. Я их терпеть не могу, но пить они умеют. С того времени, как они понаехали сюда, городская управа уже дважды повышала налог с трактирщиков.

От самого врача несло коньячным перегаром, а он еще нарочно заглядывал в лицо, принуждая слушать свою болтовню. Ужасный глухой крик все еще раздавался в ушах у священника. Перед глазами все время стояла лохматая голова заключенного и его горящие глаза.

Врач разошелся и болтал без умолку. Как всегда в такие вечера, служитель принес ему стакан грога. Он пил грог, причмокивая губами, и когда говорил, мелкие капельки свешивались с его усов. Он уже совсем опьянел, но, однако, в голосе его и во всех движениях чувствовалась тревога.

Когда за дверью конторы раздались шаги и лязг винтовок, он придержал стакан другой рукой, чтобы не выронить его.