Священник пришел в себя и все вспомнил. Вспомнил даже слова, которые обычно говорил в подобных случаях, но язык не повиновался ему. Лохматый стоял спиной к луне, так что не видно было его страшных глаз, и все же священник не мог заговорить. В этой сгорбленной, будто вросшей в землю человеческой фигуре было что-то такое, от чего язык священника прилип к гортани. Никогда, никогда еще не видел он, как выглядят люди, которых он так часто напутствовал здесь словом божьим. Никогда еще луна не светила так ярко и тени не были такими черными. Никогда… никогда… никогда…

Он бессмысленно повторял про себя это ничего не значащее слово. Наконец, что-то, словно извне, заставило его заговорить:

— Каково твое последнее желание, сын мой?

Веревка так закачалась, будто ее с силой отбросила чья-то невидимая рука.

— Если ты хочешь помолиться со мной богу, то преклони колени, сын мой.

Заключенный был уже освобожден от цепей, но стоял так, словно ноги его были прикованы к камням.

— Может быть, ты хочешь послать прощальный привет своим близким? Я могу передать им…

Священник осекся на полуслове и вдруг хрипло вскрикнул. Сбоку, из тени грузовика вынырнул человек, который ехал вместе с ним. Теперь он был без шляпы. Голову его покрывало что-то вроде монашеского капюшона. Одет он был в какое-то мерзкое, плотно прилегающее к телу желтое одеяние, — словно змея, только что сбросившая старую кожу. Вынырнул из тени, засучивая узкие рукава, — ясно видны были его жилистые руки, до самых пальцев заросшие черными волосами.

Лохматый, как видно, не понял жеста священника. А может быть, и сам не сознавал, что делает. Только он вдруг выпрямился, схватил обеими руками, точно клещами, руку священника, потянул ее и, как перепуганный ребенок, прижался к нему. Он что-то шептал, всхлипывал, пытаясь сказать что-то, и это что-то вырывалось из него, как пар из открытого котла. Горячие капли падали священнику на руки.