Словно по подземному ходу, шел священник по каменному, бесконечно сводчатому коридору. Висевшие в ряд электрические лампочки, казалось, спускались впереди все ниже и ниже. Ноги ступали по каменным плитам пола, иногда какая-нибудь расшатавшаяся плита неприятно громыхала. А всякий резкий звук казался здесь неуместным.

В тюремной конторе было, как всегда, уныло. Помощник коменданта корпел над бумагами. Стоявшая перед ним лампа горела ярко, но оливково-зеленый абажур отбрасывал на стол небольшой светлый круг, внутри которого флегматично двигались жилистые, волосатые руки помощника. Немного повыше поблескивала его лысина. Лампочка под потолком разливала по низкой просторной комнате слабый полусвет.

Священник заметил, что в соседней комнате никого нет. Ему не хотелось сидеть там одному. Он снял шляпу и опустился на скамью.

В нескольких шагах от стола в угодливой позе стоял старший надзиратель и ждал, когда начальство кончит писать. Позади него вытянулись два конвоира в касках, держа винтовки к ноге. По всей видимости, они ждали очень давно, так как все время переминались, стараясь не стучать сапогами на толстых подошвах.

Помощник коменданта кончил писать. Сердито промокнул написанное и швырнул бумагу через стол, не глядя на надзирателя, словно тот был его личным врагом:

— В этапную тюрьму!

Надзиратель посмотрел в бумагу и стал читать по складам:

— Нити… Валентино… Да-да…

Лысина у помощника порозовела.

— Что? Что?

Надзиратель вскинул руку к козырьку.

— Виноват, господин комендант… Я еще днем докладывал вам. Этот итальянец болен. Я сомневаюсь, сможет ли он идти.