Священник повысил голос:

— Не думай больше об этом — все уже кончено. Перед тобой только один путь — последний и самый тяжкий.

И он заговорил об этом последнем пути. Вначале лишь для того, чтобы побороть чувство неловкости, охватывавшее его каждый раз возле осужденных. Он все еще не привык к своей несложной роли. Он говорил о пути на Голгофу, а мысли его то и дело отвлекались в сторону, в воображении мелькали картины, совершенно непохожие на ту, которую он должен был увидеть через несколько часов за городом на опушке леса. Он находил и психологическое объяснение этой нелепости, но обозначал ее привычными для своей профессии словами. Это слабая человеческая природа, это плоть с особенной остротой ощущала перед призраком смерти всю соблазнительную сладость жизни, потому что его собственному существованию ничто не угрожало. Уста его говорили преступнику о тяжести последнего пути, о страшной каре, ожидающей за гробом не очистившуюся от грехов душу, а у самого перед глазами вставали зеленые долины, окаймленные зубчатой грядою гор, он ощущал дуновение ветерка, аромат роз…

И каждый раз, каждый раз это повторялось почти в той же последовательности. И каждый раз в нем одерживала победу мысль о высоком призвании, сила веры и священный восторг. Голос его звучал все громче, речь лилась все привольнее, часто отклоняясь от темы; зато при этом получалась прекрасная проповедь, какие редко удавались и в церкви.

Когда священник кончил, слезы стояли у него в глазах. Так он был доволен собой. Надзиратели, все время слушавшие за дверью, отошли на цыпочках подальше в коридор.

Священник шагнул к осужденному и положил руку ему на плечо.

— А теперь исповедуйся, сын мой. Расскажи о всех своих преступлениях; покаявшийся и в последнюю минуту может получить отпущение грехов.

Осужденный по-прежнему покачивался взад и вперед. Видимо, его мучила одна и та же неотвязная мысль.