— Почему король не помиловал меня?

Это был не голос. Это был глухой, нечленораздельный хрип, и содержание сказанного можно было только угадать.

Священник рассердился. Он почти целый час попусту тратил силы, расточая свое красноречие. Голос его зазвучал резче:

— Сын мой, я сказал, что все это напрасно, что все уже кончено. Слишком велико твое преступление, его нельзя простить.

Заключенный неожиданно взмахнул руками так, что загремели цепи. Глаза его сверкнули.

— Мое преступление… А разве он не преступник? Почему его не осудили?

— Сын мой, суд знает, что делает. Его вина не доказана.

— Значит, преступление становится преступлением, только когда его можно доказать.

Священник еще больше рассердился:

— Я не затем пришел сюда, чтобы вести с тобой споры о всяких юридических тонкостях. Если он виновен, то не избегнет заслуженной кары. Там, в небесах…

— Там, в небесах… Я так долго ждать не мог. Передо мной стоял выбор: или он, или моя жена. Но как я мог свою жену?.. Он ее взял силой… Подстерег, как зверь добычу. И все-таки его оправдали! Его вины нельзя было доказать. Четыре подкупленных свидетеля показали под присягой, что он в ту ночь был дома. Как я мог оставить его в живых? Как моя несчастная жена могла ступать по той же земле, по которой ходил этот человек?

Священник оглянулся. Но здесь некому было помочь ему.

Заключенный подошел еще ближе, насколько позволяла цепь. Его безумные глаза горели, как угли.

— Я не виновен! Скажите им, что они губят невинного человека.

Безудержный гнев овладел священником. Он отступил на шаг, загораживаясь руками.

— Я им ничего не скажу и не могу сказать. Я здесь не для того, чтобы судить или оправдывать. Твою душу…

— Мою душу!.. И она вам нужна! Вам мало того, что они убьют мое тело!

Священник вздрогнул, отступил еще на шаг к двери.