И тут одна за другой к голосу вожака начали вплетаться голоса отдельных собак. Сначала низкие, хрипловатые завывания старых кобелей и сук, затем сильные, матерые зрелых псов.

А уж за ними звонкие голоса исторгли из своих пастей юные кобелята и сучки, и в самом конце отрывистое тявканье щенков растеклось по густеющему звуковому лучу, направленному на сияющую в небе Луну.

Морды с раскрытыми пастями были обращены вверх, и собачьи взоры прикованы к светлому холодному диску, откуда на землю изливалась стужа вечности.

Все тундровое пространство от горных отрогов Хребта до Морского побережья наливалось космической музыкой собачьего воя.

Создавалось впечатление, что вместе со стаей выли дальние и ближние собаки, жители холодных стран и обитатели жаркого юга, где никогда не замерзает море и снег лежит только на вершинах высочайших гор.

Собачий вой то затихал, почти умолкал, вдруг снова обретал силу и напряженность и заново обрушивался на притихшую Землю, заполняя все вокруг, не оставляя места никакому иному звуку. Быть может, для несобачьего населения земли это был просто собачий вой, но для тех, кто совершал священное Лунное Песнопение, он был полон смысла.

Идущие на четырех ногах, Затаившиеся в ледяных и в каменных пещерах, Слушайте наш голос!

Молодой кобелек, только что вышедший из щенячьего возраста, выл вместе со всеми, подняв морду к Луне. Собственный вой, усиленный звуками других собак, приподнимал его над Землей, и кобельку казалось, что он парит над заснеженным простором, приближается к Луне. И что-то все-таки отличало его от остальных собак. Быть может, особый блеск его глаз, гладкость темной шерсти, необычный тембр голоса и, самое главное, ярко выраженное стремление приблизиться к краю единственного ночного светила на небе и вкусить его.