И еще: двуногие не могли превращаться в других существа. Они были обречены жить в одном и том же облике, и внешность их менялась только с возрастом.

Лунник уже все это знал, и это знание рождало жгучее любопытство, и эта жажда познания мира звала его за пределы каменных стен пещеры. Хотелось не только заглянуть за ту линию, где соприкасались небо и земля, куда уходили Луна и Солнце, где рождалась заря и умирал день. Порой молодой пес украдкой пробирался к входу и выглядывал наружу, ожидая увидеть нечто необычное, еще не познанное. С одной стороны, огромность и бесконечность мира давила, с другой — обладала неодолимым зовом, заманивала неизвестностью и обещанием удивительного.

Собаки лежали в пещере тесной кучей, так было теплее. Лунник чувствовал с двух сторон острый плотский запах вожделения, исходящий от двух молоденьких сук, которые соперничали между собой и старались привлечь его внимание. Одна из них начинала его лизать, нежно дотрагиваясь горячим шершавым языком до его морды, пушистых ушей, теплого живота, опускаясь все ниже, до промежности, где в меховом чехле покоилось кобелиное достоинство. Одного горячего дыхания, одного нежного прикосновения было достаточно, чтобы розовая палочка налилась горячей кровью, напряглась и показала свою красную головку.

Но Лунник сдерживал себя: он знал, что, если станет отцом, ему придется навсегда остаться в стае, заботиться о потомстве, добывать пропитание, охранять своих от нападения врагов: волков, росомах, лис и песцов, бурых медведей и даже ворон, которые могли заклевать новорожденных щенков. Он предчувствовал, что мгновение наслаждения быстро заменится равнодушием, и пламя страсти погаснет, оставив горстку пепла воспоминаний.

Мир был полон опасностей, но тем сильнее был зов познания.

Четырехглазый позвал Лунника и лизнул в морду. Он любил своего младшего сына и испытывал к нему особую собачью нежность.