– Лучше помогите.

Я стал помогать, но спустя рукава, так как мне был противен помет, который она подметала, все эти остатки пищи, зерна, розоватые личинки в плошках, которые она ставила перед клетками. Затем она проверила, достаточно ли в бачках и баночках воды для питья и купания, удостоверилась, что окна открыты настежь и свет и воздух беспрепятственно поступают в помещение.

– А вы не очень-то стараетесь, – сказала Мария и засмеялась.

Вокруг нее поднялся вихрь. Я подскочил. Она говорила с акцентом.

– Вы, случаем, не боснийка? – пролепетал я, испугавшись охватившего меня предчувствия.

– А если так, то что из того? Вы что-то имеете против Боснии?

– Нет, конечно же, нет. – Я проклинал свою неловкость. – Но девушка, которая проживала тут до вас… Та, из-за которой… Она тоже была из Боснии.

– Это я и есть. Из-за меня погибла старая дама. Хотя я толком не знаю, как это произошло.

Услышав ее акцент в первый раз, я был слегка задет, возможно, оттого, что она повысила голос и в его напевности зазвучала угроза, такая явная и нездешняя.

– И никто теперь уж ничего никогда не узнает, ни я, ни вы, никто, – продолжала она.

Тут она подошла к балконной решетке, не позволявшей птицам вылетать наружу, подняла ее и, почти театральным жестом указав мне на пустое место на балюстраде между двух пустых ящиков для цветов, добавила:

– Это все, что мне известно. Она перелетела через балкон, меня при этом не было.

И вдруг в ее сильном голосе прорвалось рыдание, я подошел ближе, она отскочила в сторону и оказалась метрах в двух от меня на другом конце балкона. «Словно птаха, – пронеслось у меня в голове, я был взбешен, – убегает, насмехается, ничего не объясняет, обо всем молчит». Затем она уставилась на меня своими глазами, но они ничего не выражали, не видели меня, словно я не был даже экраном или силуэтом между нею и той, что перелетела через перила балкона.