Сыны подрастали. Старшего она стала брать с собой на работу в колхоз. В школу он походил семь годков, дальше не захотел. Был непутевый, подворовывал. Настя надеялась: скоро ему в армию. Вышло не так. Васенька украл мешок повала, всех дел на тридцатку, но дали ему три года. Тогда она пустила жильцов, нас то есть. Хотела пустоту заполнить, еще деньги, две сотни в месяц. Младший не воровал, но учиться тоже не хотел, целыми днями гонял голубей. Замашками пошел в отца, любил прифрантиться. Мода пошла, чтобы чуб завивать щипцами у парикмахера, на затылке кепка с разрезом, костюмные брюки заправлены в сапоги, только не бутылками, а в гармошку.

Отец получил комнату в заводском поселке. Мы съехали, но я не забыл Настю. Если случалось проходить мимо Саларьева, заглядывал. Мы садились пить чай, Настя рассказывала. Васенька пришел из заключения, женился, на заводе работает в Баковке. А Шурка -- сидит. В армию его не взяли, дали отсрочку из-за шумов в сердце. Он устроился слесарем в автобусный парк. Так многие делали из деревенских: дорога выходила бесплатная. По воскресеньям стали к нему приезжать дружки из Москвы, играли в футбол, выпивали и по девкам. Один раз у них вышла драка с румянцевскими, одного убили ножом. Все были пьяные без памяти, но кто-то показал на Шурку. Ему дали восемь лет, прочим драчунам по четыре. Сколько их было таких подмосковных историй. Не успел в армию -угодил в тюрьму.

Прошло еще несколько лет. Попав в Саларьево, я завернул к кузнецовскому дому, а дверь забита досками накрест. Я толкнулся к соседке. Она узнала, в дом впустила и заговорила охотливо: Померла Настя, летошный год после Троицы померла. Пришла с автобуса, только на крыльцо, тут ее схватило.