Вероятно, и муж насторожился, но жена тотчас продолжает свой рассказ о чужаке: «…которого вид, как вид Ангела Божьего, весьма почтенный; я не спросила, откуда он, и он не сказал мне имени своего». В словах ее будто мелькает легкая тень самооправдания: так величав был облик пришедшего, что она не осмелилась полюбопытствовать, откуда он пришел, и даже имени его не спросила. Как ее муж, Маной, реагирует на новость? Что таит в себе его молчание? Возможно, он изумлен, но пытается собраться с мыслями; она же, не дожидаясь вопросов, торопится передать мужу все услышанное: «Он сказал мне: "вот ты зачнешь и родишь сына; итак, не пей вина и хмельного и не ешь ничего нечистого, ибо младенец от самого чрева до смерти своей будет назорей Божий"». И умолкает, выплеснув на Маноя потрясение от встречи с ангелом и невероятной вести.

Рассказчик не повествует нам ни о буре, которая могла разыграться между Маноем и его женой, ни о радости и нежности, что могла вспыхнуть во взглядах супругов. И ничего удивительного в том нет, ибо Ветхий Завет скуп на описания чувств, — это прежде всего история деяний и свершений. Поэтому читателю предстоит труд угадывания — труд увлекательный, но и чреватый опасностями, идущими от игры воображения. Но я все же рискну и на последующих страницах сделаю то, что уже до меня проделывали многие поколения читателей библейского текста, исходя из своих верований, убеждений своего времени и веления собственных сердец. В каждое слово и в каждую строчку они вкладывали свой смысл и свои предположения (а порою и заблуждения и упования.

Итак, попытаемся представить себе встречу этой пары: жена рассказывает — муж слушает, она все говорит и говорит, а в ответ — глухое молчание.