На кухне кричит Нинка. Она всегда кричит. У нее голос – как арматуриной по жестяной бочке.

– Прикинь, – обращается к Сому, – Хромая вконец оборзела. Я седня Хромой в бубен дала.

– В бубен? – вяло отзывается Сом.

Она рассказывает, замедляясь вместе с растущими книзу очистками, прерывается, когда очисток обрывается или когда нужно взять новую картофелину.

– Сука, бутылки мои поперла. Я спрятала за жбан… ну не во что было сложить… Ага… Пока нашла кулечек, вернулась – нету. А я ж, сука, видела – Хромая за углом лазила…

Сом слушает, не отрывая взгляда от таза, и в общем-то непонятно – слушает или нет. Закуривает, осторожно щупая фильтр битой губой. На запах приходит Васька. В одном кеде, второй несет за вытянувшийся шнурок, словно дохлую крысу за хвост. Косится – очень хочется курить, но попросить пока не решается.

– Во, зашил.

– Куда, на хер, в обуви! – рявкает Нинка. Послушно разворачивается и уходит в прихожую. Возвращается он вовсе босой, но по-прежнему с кедом на вытянувшемся шнурке и с прежней репликой:

– Во, зашил.

– Ну давайте, давайте, – Нинка суетится. – Садимся.

Изображает хозяйку, для чего, отклячив зад, вращается туда-сюда вокруг оси, мечет на стол хлеб, соль, помидоры, в жирном ореоле и колечках лука селедку на четвертушке газеты.

– Картошка скоро.

Но раздается звонок и, гулко матюкнувшись, она бежит открывать.

Евлампиха.

Подходит к кухонной двери, но на кухню не заходит, останавливается у порога. Пять бутылок – две светлых повыше, три темных пониже – торчат как башни. Нинка – по биссектрисе между Евлампихой и накрытым столом. Стоит, молчит нетерпеливо – мол, ну чего, чего?

– Я ж, Нин, узнала… насчет логопеда, – начинает та сбивчиво, тягуче. – В понедельник, вторник и четверг… с утра до двух.