- Напустишь? - спрашивает Сергей Федорыч.

- Напущу, так и знай.

- Неужели правда напустишь?

- Напущу.

Тогда Сергей Федорыч среди бела дня скинул штаны, похлопал себя по заду и говорит:

- Напускай скорей... вот сюда.

После этого два дня гулял по деревне и всем говорил:

- У него язык не повернулся колдовать - до того она у меня красивая.

Степанида в старости сделалась сухой, жилистой и тоже шумливой. Только глаза сохранила прежние - веселые, живые и умные.

Ругались они с мужем почти каждый день. Начинал обычно Сергей Федорыч.

- Всю свою дорогую молодость я с тобой загубил! - горько заявлял он.

Степанида, подбоченившись, отвечала:

- Никогда-то я тебя не любила, петух красный. Ни вот столечко не любила, она показывала ему кончик мизинца.

Сергей Федорыч растерянно моргал глазами:

- Врешь, куделька, любила. Шибко даже любила.

Степанида, запрокинув назад сухую сорочью голову, смеялась - искренне и непонятно.

- Любила, да не тебя, а другого. Эх ты... обманутый ты на всю жизнь человек!

Сергея Федорыча как ветром сдувало с места. Он прыгал по избе, кричал, срываясь на визг:

- Да любила же, кукла ты морская! Я же все помню! Помню же...

- Что ты помнишь?

- Все. Ночи всякие помню.

- А я другие ноченьки помню, - вздыхала Степанида. - Какие ноченьки, ночушки милые!.. Заря, как кровь молодая... А за рекой соловей насвистывает, так насвистывает - аж сердце заходится. И вся земля потихоньку стонет от радости. Не с тобой это было, Сереженька, не серчай.

Сергей Федорыч лохматил маленькой крепкой рукой не по возрасту буйный красный хохол на голове - смотрел на жену тревожно. Не верил.

А Степанида продолжала вспоминать дорогое сердцу времечко:

- А как к свету ближе, станет кругом тихо-тихо: лист упадет на воду слышно. Похолодает...

Сергей Федорыч начинал нервно гладить ладонью себя по колену. Пробовал снисходительно улыбнуться - получалось жалко. В глазах накипали едкие слезы. Он весь съеживался и, болезненно сморщившись, говорил быстро, негромко: