Но я отвлекся, итак, речь шла о животных. На хуторе было множество всяческой живности, начиная с вола Вечерина — мрачного и страшного, с рогами, изогнутыми наподобие черных серпов, — и кончая песиком Мишкой, вид которого не имел ничего общего с медведем, он больше походил на детскую игрушку, да и по уму был сущим ребенком. Кроме могучего Вечерина и пушистого Мишки, во владениях нашего хозяина обитали еще десятки самых разных животных — волов, коров, бычков, кошек, овец, индюшек, коз, петухов, голубей — бог знает что еще водилось на этом богатом подворье, и вся эта разношерстная и разномастная компания лягала, бодала, облаивала и гнала меня прочь, сбрасывала с себя, клевала и царапала, потому что я был городским пареньком, а городские пареньки, кто его знает почему, с первого взгляда вызывают недоверие.

В тот день отец, приезжавший проведать нас каждую субботу — отоспаться от воя сирен и грохота бомбежек, а также подкинуть нам какой-нибудь провизии, — появился с курицей в руках. Он купил ее на рынке для воскресной трапезы, моя мать была отличной стряпухой и умела из одной курицы приготовить целых пять блюд — бульон, фрикасе, жаркое с рисом, картофельную похлебку и заливное из белой мякоти. В военные годы курица была огромным богатством, матери и без нас это было хорошо известно, и она умела превзойти все наши ожидания. Та курица была маленькой, коричнево-красной, с небольшим хохолком, кокетливо покачивавшимся при каждом ее шаге, с такими же маленькими буффон-штанишками, словом, очень смешная курица, которая к тому же непомерно важничала. Она, видно, не поняла, как она после пятничного софийского базара очутилась в одном из боковых карманов рюкзака, а затем аж на старобалканском хуторе, и важными шажками переступала по террасе дома, останавливаясь время от времени, чтобы обозреть открывавшийся с высоты пейзаж.