В субботу отец привез кусок мяса.

Через неделю ему снова удалось раздобыть убоины.

В следующую субботу…

Так Цонка продолжала жить у нас, спала под центрифугой, никогда нигде не пачкала, питалась вместе с нами, сердито разгоняла муравьев на террасе, вообще стала членом нашего эвакуированного семейства, даже хуторяне привыкли к ней и звали ее по имени.

Как я вам уже говорил, в горах было очень славно, зеленели холмы, я, насвистывая, руки в карманах, шагал по хутору, а Цонка семенила вслед за мной. Уставая, я присаживался на землю и смотрел на долину, простиравшуюся внизу. Цонка тоже останавливалась и слегка приседала, умилительно закрывая глаза, когда я протягивал руку, чтобы погладить ее.

Так мы и жили. Прошел месяц, другой, третий, война близилась к своему концу, иногда над нами проносились самолеты, где-то далеко от нас гибли люди, каждое утро по радио передавали сводку о положении на фронтах. И вот однажды долина проснулась в алых всполохах знамен, развешанных на телеграфных столбах… Вот это было время!

Все завертелось, загремело, сместились земля и небо, даже солнце стало казаться другим, а мы, юнцы, неожиданно превратились в мужчин, у нас прорезались новые интересы, в мутирующих погрубевших голосах появились нотки важности, мы позабыли о забавах, книгах, девушках…

За восемь часов на грузовике, набитом мужчинами со «шмайсерами» на шеях, семьями со старухами и младенцами, солдатами с какими-то огромными вещмешками, среди сундуков и узлов, перевязанных подтяжками чемоданов, свернутых рулонами матрасов и покрывал — со множеством остановок, проверок документов, латаний шин, появлений и исчезновений разных людей, после различных свар, ливня и постоянного верещанья детей и животных — через восемь часов мы добрались до Софии. Поздней ночью вошли в нашу запустевшую, покрытую завихреньями пыли квартиру, расстелили на полу газеты, бросили сверху матрасы и улеглись спать.