Положив, наконец, фото на стол, я спросила:

— Ты уверен, что он не зайдет?

— Я так думаю. Мы с ним здорово поцапались. Интересно, когда девчата ссорятся, они кричат друг на друга, кричат. А мы — выдали по пять слов, и чуть ли не до кулаков дело дошло. Я к нему первый никогда не подойду, он тоже едва ли, но если он пойдет мне навстречу, будем мы с ним с той минуты настоящими друзьями и навсегда…

— Стало быть, ты, Ваня, больше не почтальон? А если я попрошу?

— А? Не знаю… Ты попросишь? — такого вопроса Ванька себе не задавал, наверное. Во всяком случае, не ожидал, что я могу такую заявку сделать. Зачем я у него об этом спросила, сама не знаю. Записок бывшему другу своему писать не собираюсь, а кому-то другому — тем более, но… Как так? Ведь я ему не раз говорила, что обрадовалась бы, если бы наша с Алексеем переписка прекратилась, что очень хочется мне "поскорее развязать руки". И вдруг даю понять, что не прочь была бы обмениваться с кем-то письмами. Писать записки на самом деле мне наскучило, к тому же о всякой ерунде, как это было у нас с Алешкой заведено. Но упомянула я о нашей с ним переписке не зря, а для того, чтобы как-то связать то, что до этого было мною сказано с тем, что я собиралась Ивану заявить. Мне очень хотелось поделиться с ним своими терзаниями. Я видела: и он что-то переживает, что-то сугубо личное. Уж больно он плохо выглядит. Но что именно? Что у него происходит на "любовном фронте"? Этот вопрос все время торчал у меня в голове, и очень хотелось мне, любопытной не в меру, получить на него ответ. Я надеялась, что Ваня оценит мою откровенность и не будет скрытничать передо мной.

— Вань, что мне делать? Скажи ради Бога! Как мне быть? Алексей уверяет меня, что я проспорил пари. Ты знаешь, о чем поспорили мы с ним?

— Нет.